Суббота
20.07.2019
17:30
Категории раздела
Любимый город мой [9]
Год Пушкина в Казахстане [14]
Год Пушкина в Казахстане. Год Абая в России
Во имя жизни [6]
Великая Отечественная война
Юбилеи [7]
Наши гости [4]
Поэзия [104]
Проза [36]
Наше наследие [7]
Встречи [1]
Эссе [30]
Переводы [4]
Сказки [5]
Миниатюры [3]
Astroliber [1]
Слово редактора [3]
Исторический калейдоскоп [2]
Песни об Алматы [18]
Поэзия: гости об Алматы [22]
Публикации в прессе [22]
Год русского языка [3]
Перышко [1]
Публицистика [3]
Зеленый портфель [2]
О нас пишут [1]
Вход на сайт

Поиск
Наш опрос
Какому источнику информации Вы доверяете?
Всего ответов: 399
Друзья сайта

Академия сказочных наук

  • Театр.kz

  • Статистика

    Онлайн всего: 1
    Гостей: 1
    Пользователей: 0
    Сайт учителей русского языка и литературы Казахстана
    Главная » Статьи » Альманах "Литературная Алма-Ата" » Наши гости

    Б. КЕнжеев (Канада). Поэзия.

    Если вдруг уйдешь – вспомни и вернись.

    Над сосновым хутором головою вниз

    пролетает недобрый дед с бородой седой,

    и приходит зима глубокая, как запой.

    Кружка в доме всего одна, а стакана – два.

    Словно мокрый хворост, лежат на полу слова,

    дожидаясь свиданья с бодрствующим огнем.

    Кочергу железную пополам согнем,

    чтобы нечем было угли разбить в печи.

    Посмотри на пламя и молча его сличи

    с языком змеиным, с любовью по гроб, с любой

    вертихвосткой юной, довольной самой собой,

    на ресницах тушь, аметисты горят в ушах –

    а в подполье мышь, а в прихожей кошачий шаг,

    и настольной лампы спиральный скользит накал

    по сырому снегу, по окнам, по облакам...  

     

    * * *

    Как я завидую великим!

    Я так завидую великим,

    как полупьяный кот ученый

    завидует ночному льву.

    Ах Пушкин, ах обманщик ловкий!

    Не поддаются дрессировке

    коты. Вот мой, допустим, черный

    и бестолковый. Я зову –

     

    а он мяучит на балконе,

    где осень, как мертвец на троне,

    глядит сквозь кружево сухое

    кленовых листьев. Ах, беда –

    Архип охрип, Емеля мелет,

    гордячка плакать не умеет,

    и в неизбежном легком хоре

    светил мой голос никогда

     

    не просияет. Бог с тобою!

    На алое и голубое,

    на желтый луч и дождик бедный

    расщеплена и жизнь, и та,

    что к вечеру художник трудный –

    ткач восьминогий, неприютный, –

    означит сетью незаметной

    в углу сентябрьского холста.

     

    * * *

    ...меж тем вокруг невидимое таинство

    огромной осени. В такие вечера

    товарищ мой юродствует, скитается

    прозрачным парком, улочкой кривой,

    и мозжечок проколот мукой адовой.

    Мятежный дух, где прежний голос твой?

    Молчи, не веруй, только не заглядывай

    в глаза прохожим в вымокших плащах.

    Слетает дождь в чернеющие лужицы.

    Мир говорливый съежился, зачах,

    охваченный своею долей ужаса.

    Побродишь – и вернись. Садись за стол

    с улыбкой виноватою ли, робкою.

    Закуривай. Я поделюсь с тобой.

    Потешься, друг, захватанною стопкою

    земного зелья. Через час-другой

    я сам ее допью, сквозь сон следя

    за окнами, за линзами трехкратными,

    где капли долгожданного дождя

    расходятся кругами и квадратами. 

     

    * * *

    Мне снилась книга Мандельштама

    (сновидцы, и на том стоим),

    спокойно, весело и прямо

    во сне составленная им.

    Листая с завистью корявой

    написанное им во сне,

    я вдруг очнулся – Боже правый,

    на что же жаловаться мне?

    Смотри – и после смерти гений,

    привержен горю и труду,

    спешит сквозь хищных отражений

    провидческую череду –

    под ним гниющие тетрадки

    гробов, кость времени гола,

    над ним в прославленном порядке

    текут небесные тела –

    звезда-печаль, звезда-тревога,

    погибель – черная дыра,

    любовь – прощальная сестра,

    и даже пагуба – от Бога...

     

    * * *

    Уйдет, неласковая, сквозь долгую зевоту

    долдоня — музыке наперерез —

    перевранное пушкинское «что-то

    мне грустно, бес»,

    и пораженческая страсть немытою гадалкой

    воспламенит воображение, бубня

    о Лао-цзы, и друг, лысеющий в тусовке жалкой,

    чурается меня.

     

    И то – пора и мне мужать, рассматривать

                                                          серьезно

    пожитки собственные, в холщовый узелок

    увязанные в прихожей. Поздно, поздно

    бузить, предчувствовать, раскаиваться.

                                                          Видит Бог,

    что всяк, кичащийся иллюзией о даре

    небесном, о восторгах юных жен,

    неправ - ему, подобно псу, скворцу и

                                              прочей твари,

    предел от века положён.

     

    Не оттого ли спит, безвременною смертию

                                                          наказан,

    казнен в сырых сокольнических песках

                                   учитель бедный мой.

    Ах, как он удивлённо пел любовь и

                                              светлый разум,

    и утренние возвращения домой!

    А уж если пить учил, то — повышая градус,

    схитрить, вильнуть – но только не уплачивая

                                                          в срок

    унылым мытарем на скорбь, огонь и радость

    исчисленный налог.

     

    Из стихотворений мальчика Теодора

     

    * * *

    это вещи которые я люблю

    это люди которые я терплю

    безразлично в ненависти в любви там

    словно алым закатным по облакам

    словно кубики с буквами по бокам

    потерпевшим греческим алфавитом

     

    за саванной скиф за рекой хазар

    а во гробе лазарь я все сказал

    словно черных ласточек вереница

    я рыдал и мерзлую землю рыл

    уверял мефодия друг кирилл

    все просил из копытца воды напиться

     

    отвечал кириллу мефодий друг

    научись исцелять наложением рук

    утоляя жажду дождем и тучей

    аки наш спаситель в святой земле

    он бредет в дремоте и феврале

    но латинской грамоте не обучен

     

    хороши челны только вмерзли в лед

    хороша пчела только горек мед

    для того кто монах небольшого чина

    а дорога превратная и долга

    за слепым окошком бегут снега

    и саднит душа и чадит лучина

     

    * * *

    обнаженную натуру

    разучился лапать я

    полюбил литературу

    влажный отблеск бытия

    да теперь мои карманы

    книг премногих тяжелей

    и особенно романы

    козерог и водолей

     

    вот сорокин и пелевин

    оба тайно хороши

    первый сумрачен и гневен

    а четвертый от души

    в звездно небо залезают

    где взойдя в урочный срок

    восхитительно зияют

    водолей и козерог

    Категория: Наши гости | Добавил: almatylit (20.10.2007)
    Просмотров: 1360 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]