Четверг
14.11.2019
14:16
Категории раздела
Любимый город мой [9]
Год Пушкина в Казахстане [14]
Год Пушкина в Казахстане. Год Абая в России
Во имя жизни [6]
Великая Отечественная война
Юбилеи [7]
Наши гости [4]
Поэзия [104]
Проза [36]
Наше наследие [7]
Встречи [1]
Эссе [30]
Переводы [4]
Сказки [5]
Миниатюры [3]
Astroliber [1]
Слово редактора [3]
Исторический калейдоскоп [2]
Песни об Алматы [18]
Поэзия: гости об Алматы [22]
Публикации в прессе [22]
Год русского языка [3]
Перышко [1]
Публицистика [3]
Зеленый портфель [2]
О нас пишут [1]
Вход на сайт

Поиск
Наш опрос
Какому источнику информации Вы доверяете?
Всего ответов: 400
Друзья сайта

Академия сказочных наук

  • Театр.kz

  • Статистика

    Онлайн всего: 1
    Гостей: 1
    Пользователей: 0
    Сайт учителей русского языка и литературы Казахстана
    Главная » Статьи » Альманах "Литературная Алма-Ата" » Поэзия

    Бахыт Кенжеев

    * * *
    От райской музыки и адской простоты,
    от гари заводской, от жизни идиотской
    к концу апреля вдруг переживаешь ты
    припадок нежности и гордости сиротской –
    Бог знает чем гордясь, Бог знает что любя –
    дурное, да свое. Для воронья, для вора,
    для равноденствия, поймавшего тебя
    и одолевшего, для говора и взора –
    дворами бродит тень, оставившая крест,
    кричит во сне пастух, ворочается конюх,
    и мать-и-мачеха, отрада здешних мест,
    еще теплеет в холодеющих ладонях.
    Ты слышишь: говори. Не спрашивай, о чем.
    Виолончельным скручена ключом,
    так речь напряжена, надсажена, изъята
    из теплого гнезда, из следствий и тревог,
    что ей уже не рай, а кровный бег, рывок
    потребен, не заплата и расплата –
    так калачом булыжным пахнет печь
    остывшая, и за оградой сада
    ночь, словно пестрый пес, оставленный
         стеречь
    деревьев сумрачных стреноженное стадо...

    ***
    От нежданного шкалика нет алкоголику
    такого блаженства, как
    получает играющий в крестики-нолики
    в мировых электронных сетях.
    Жизнь пропащую – школьную ли,
        вокзальную –
    цыганской скрипочки слезный визг
    позабудет связавшийся с виртуальною
    реальностью, услыхавший писк
    мышки с кнопочкою, - так первые зрители
    с неземным восторгом, давным-давно
    выходили из темного зала, где видели
    невероятную вещь под названьем "кино" –
    обливались клоуны ледяной водицею,
    паровоз летел прямо в первый ряд...
    Это все, товарищи, репетиция.
    Через двадцать-тридцать лет, говорят,
    будут аэропланы, как листья осенние,
    летать через Атлантику и всерьез
    ученые медики начнут наступление
    на тиф брюшной и туберкулез.
    Будут вооружены капитан-исправники
    атомными ружьями, укрепится нрав
    человечества, и по всем краям, даже в Африке,
    распространится беспроволочный телеграф...

    * * *
    месяц цинковый смотрит в окно
    одноглазый сквозь зимнюю тьму
    столько всякого сочинено
    а зачем до сих пор не пойму
     
    добросовестной смерти залог
    феникс нет городской воробей
    истлевающий друг-каталог
    детских радостей взрослых скорбей
     
    помотаю дурной головой
    закрывая ночную тетрадь
    жизнь долга да и мне не впервой
    путеводные звезды терять
     
    месяц медленный в темном окне
    все нехитро чудесно старо
    и молчит астронавт на луне
    словно нищий в московском метро

    ***
    Славный рынок, богатый, как все говорят.
    рыбный ряд, овощной, да асфальтовый ряд –
    и брюхатый бокал, и стакан расписной,
    и шевелится слизень на шляпке грибной,  
    а скатёрки желты, и оливки черны,
    и старьевщик поет предвоенные сны,
    наклоняясь над миром, как гаснущий день, – 
    и растет на земле моя серая тень.
     
    Так растет осознавший свою немоту –
    он родился с серебряной ложкой во рту,
    он родился в сорочке, он музыку вброд
    перейдет, и поэтому вряд ли умрет –
    перебродит, подобно ночному вину,
    погребенному в почве льняному зерну,
    и, взглянув в небеса светлым, жестким
        ростком,
    замычит, как теленок перед мясником.
     
    ***
    Не заснуть. Мороз по коже. Это горе –
        не беда.
    Неужели я такой же легковерный, как всегда?
    Что же треснуло? Давно ли я брал с прилавка,
        что хотел,
    словно ветер в чистом поле песни светлые
        свистел,
    взламывал чужие двери, горькой страстию       палим,
    как дурак последний, верил в Новый       Иерусалим, –
    где безропотно и сладко, ночь всевышнему
        верна,
    и над детскою кроваткой одинокая жена
    тихо думает, тоскуя и не предаваясь сну,
    про вторую мировую, про священную войну.
     
    Повело меня по свету – раскачало, понесло.
    Деньги есть, а счастья нету. А вокруг
        белым-бело,
    чисто, пусто, страшно. Ой ли, то ли
        будет, коли лень 
    повзрослеть. В небесном стойле спит
       рождественский олень,
    и его сухим дыханием ранний вечер освещен,
    словно северным сиянием, словно солнечным
        плащом,

    и высокий голос сумрачный в моей
        вымершей крови
    мне нашептывает: не умничай, не
        пытайся, не зови
    на подмогу зверя черного или рыжего.
        В горсти
    только пыль, но горлу – горлово. 
       Данту – дантово. Прости.

    ***
    Пылись, конверт, томись с друзьями под
    латунным идолом смеющегося будды
    в прихожей… средь рождественских хлопот
    не до счетов, и не до счётов, –  чудо,
     
    что деревянный ангел над столом
    покачивает крыльями, что вены
    еще пульсируют, и темному палом-
    нику еще не время от безвредной веры
     
    отказываться, от ее наград:
    звонок полночный, холст ли беспредметный,
    куст огненный, в котором, говорят,
    являлся… кто? За судорожный и светлый
     
    мой срок гармония, похоже, никогда
    не выскочит чертенком из коробки.
    Буран, буран, замерзшая вода
    заваливает дворики и тропки,
     
    мой город скособочился, притих –
    сияя елочною, кошачьей красотою.
    Так, самого себя, да и других
    оплакивать – занятие пустое.
     
    И на ресницах капля молока
    вдруг застывает, медленно твердея,
    опаловая, словно облака
    еще не поседевшей Иудеи. 

    ***
    Еще не почернел сухой узор
    кленовых листьев – тонкий, дальнозоркий, –
    покуда сквозь суглинок и подзол
    червь земляной извилистые норки
     
    прокладывает, слепой гермафродит,
    по-своему, должно быть, восхваляя
    творца, – лесная почва не родит
    ни ландыша, ни гнева Менелая,
     
    который – помнишь? – ивовой корой
    лечился, в тишине смотрел на пламя
    костра, и вспоминал грехи свои герой,
    слоняясь Елисейскими полями.
     
    А дальше – кто-то сдавленно рыдает,
    твердя в подушку – умереть, уснуть,
    сойти с ума, сон разума рождает
    нетопырей распластанных и чуть
     
    не археоптериксов. В объятья октябрю,
    не помнящему зла и вдовьих притираний,
    неохотно падая, – чьим пламенем горю,
    чьи сны смотрю? Есть музыка на грани
     
    отчаянья – неотвязно по пятам
    бредет, горя восторгом полупьяным,
    и молится таинственным властям,
    распоряжающимся кистями и органом.
     
    * * *
    Пока я жив, твержу, пока я жив,
    мне все равно – фонарь, луна, свеча ли,
    когда прозрачный, призрачный прилив
    двояковыпуклой печали,
     
    озвученный цикадой – нет, сверчком –
    поёт, что беден и свободен
    день, выращенный на песке морском,
    и, словно та смоковница, бесплоден.
     
    Блажен дождавшийся прозрения к утру
    и увидавший, как неторопливо
    подходят к берегу – гостями на пиру –
    холмы и рыжие обрывы,
     
    пусть затянулся пир, пусть мир ему немил, 
    и форум пуст, где кружится ворона,
    где возбужденных граждан заменил
    слепой охранник, друг Харона. 
     
    И жизнь моя – оптический обман –
    сквозь дымку раннего пространства 
    уже теряется, как римский ветеран
    в лавандовых полях Прованса.
     
    ***
    В подмётной тьме, за устричными створками,
    водой солоноватою дыша,
    ослышками, ночными оговорками
    худая тешится душа –
     
    ей все равно, все, милый, одинаково.
    Что мне сказать? Что истины такой
    я не хотел? Из опустевшей раковины
    несвязный шум волны морской
     
    шипит, шипит  пластинкою виниловой,
    так зацарапанной, что слов не разберешь. 
    Он нехорош, о, я бы обвинил его,
    в суд оттащил – да что с него возьмешь? 
     
    Отделается сном, стихотворением
    из средненьких, а я уже устал
    перемогаться палевым, сиреневым
    и акварельным, только бы отстал
     
    мой поздний гость, который режет луковицу
    опасной бритвой, щурится, изогнут
    всем телом, – и на перламутровую пуговицу
    потертый плащ его застёгнут.   
     
    ***
    Скучай, скучай, водица ледяная, по реченьке,
       текущей без забот.
    Грек, мой сосед, гармонии не зная,
      по вечерам анисовую пьет.
     
    Владелец странной лавки по дороге в аптеку,
       для кого содержит он
    свой пантеон? Кому сегодня боги (читай:
       Арахна, Марсий, Актеон)
     
    нужны? Как хлипки эти малолетки, как
       трогательна эта нагота!
    Не мрамор, нет, старательные слепки,
     в телесный цвет раскрашены… И та
     
    охотница, которая бежала сквозь лес
      ореховый, оленям бедным вслед,
    и тот, хромой друг жаркого металла,  
     и те, кого в природе больше нет –
     
    малы, что запонки, и, как младенцы, зябки, –
      в краях, где крот базальта не грызет,
    лишь гипсовый Гадес в собачьей шапке,
     смеясь, вдыхает царственный азот.

    Категория: Поэзия | Добавил: almatylit (02.05.2008)
    Просмотров: 1212 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]